Второй этюд из цикла «Апокрифы»

1748 год от Сотворения мира

Молодая, самоуверенная рептилия из тех, что, согласно Торе, в изрядном числе пресмыкались по земле до всемирного потопа, взбирается на дикую яблоню, сложив исполинские белые крылья. В традициях эпического красноречия Ближнего Востока древний гад сопровождает свой путь речами, исполненными тайного смысла. О чем он говорит?

4-е из Германии

По-моему, я основательно засахарился в BDR. Я не знаю, как это получилось (как-то само собой), что я не уехал через пару вежливых недель, как предполагал,  а зафиксировался в Тюбике как турок на колу. Ващще, блин, - корни пустил: оброс таким фуфличеством бытовых подробностей, как в Москве не бывало. Заботами отечественной среды и воспитания мещанина из меня не выросло, вот я и расслабился, решив, что это мне навсегда досталось, и я теперь на пятнаццать жизней вперед. И вот поехал на пару недель в BDR, и – бдыдыщ! – я честный бюргер с вооооо-т такими вот будденброками. Так же бывает с австралийским аборигенами – вплне здоровыми. Только они приедут в составе фолк-джазбанда петь свои шумелки и вопилки под там-тамы, у них открывается кровохарканье, и они тотчас дохнут от скоротечного туберкулеза, п.ч. иммунитета нет. Блин, я думал, что я голубой цветок, а получается, что я золотой горшок (это символические предметы из немецкой литературы, один одухотворенный, а другой так себе). Короче, я пал в пасть буржуазной морали.

Романтическая повесть

Вот и новый миг. Его глаза раскрылись. Всякий раз, после того как поднимались его веки, он неизменно удивлялся, как странен мир впереди него. Сначала он увидел девушку на дальнем плане. Ее волосы были убраны под косынку, лицо – необыкновенно свежее и доброе, как у немецких мадонн - не было закрыто косметикой, но цвета, тона, тени и блики лежали на нем, словно выписанные кем-то из старых мастеров. На среднем плане (между девушкой и его глазами) стояли, сливаясь контурами, экскурсанты. Их было много (больше, чем вначале) - видимо, к экскурсии присоединились одиночные и отбившиеся от стаи искусстволюбы. Первый план занимали руководители предприятия, заказчики – совсем мелкие мужчина и женщина, оба с кислыми, ханжескими лицами. Пальцы мужчины слегка пошевеливались, словно раньше в его руке были четки, стершиеся с годами. Женщина прижимала руку к груди, как если бы удерживала цветок, тоже затерявшийся во времени.

…а потом настал XXI век, про который я долго рассусоливать не буду, ведь вы все живете в нем и сами всё прекрасно знаете. К XXI веку все уже настолько поняли, что абсолютно свободны (в своей внутренней реальности) и пожизненно на нее обречены, что лучше бы не понимали. И всем стали ультрафиолетовы прежде авторитетные мнения, и все стали толковать свой внутренний мир (а никакого другого не дано) кто во что горазд, п.ч. во внутреннем мире царит умнейший, добрейший, достойнейший его единственный обитатель.

Квази-ужаснейшее и мега-красноречивейшее рассуждение о писательском поприще, в муках выродившееся (подобно Минерве из головы Юпитера) из вместилища мудрых мыслей великоученейшего и наипреобразованнейшего Движка, ныне обитающего в многовеково обунивеситетившимся городе Тюбингене, облагороженном благоуханным расположением в нем оного Движка.

Майселфу очевидно, что внутренняя жизнь людей мало связана с внешними обстоятельствами. Смена власти, изменение гражданского состояния, взросление и старение, детородство могут поменять набор внешних проявлений характера, повлиять на настроение, но субстанционально человек неизменен. В этом понимании человека майселф совершеннейший египтянин 4 тыс. л. – 30 г. до РХ.

В культуре Египта со времен неолита существовал портрет (я имею в виду «портретный» портрет, а не условный). Но до самыя своей кончины культура Египта ни разу не заинтересовалась мимикой. Они (египтяне), так же как и майселф, желали постичь вечное. Душа бессмертна, душа индивидуальна, значит индивидуальность – вечна. Ведь на суде Осириса всяк отчитывается за свои прегрешения, а не критикует коллективную безнравственность в целом. Самй простой символ вечной уникальности души - «портретный» (т.е. не условный) портрет с подписанным именем. Мимика – это, напротив, указание на переменчивость человеческого характера, на суетное копошение его стареющего туловища. Всякое новое настроение подлежит стремительной смерти. Человек улыбнулся, взгрустнул, озлобился, расплакался – он всякий раз разный, и ни одно из состояний, отразившихся в мимике – не истинное. Ну и зачем она нужна нам? Египтянам и майселфу? Нас интересует вечное, вот почему мы любим правдивый (но не правдоподобный), живые (но не жизненные) портреты древних африканских деспотов.

Плачет человек или смеется - его портретные черты остаются неизменными.

Какой портрет мне ближе? «Портрет улыбающейся женщины» или «Портрет радостной женщины?» Радостной. Потому что она будет радостной долго, пусть даже она не улыбается. А улыбающаяся не будет улыбаться дольше минуты, и вообще, поди пойми – с чего это она улыбается? От радости или чтобы скрыть печаль? «Портрет умного мужчины» или «протрет задумавшегося мужчины»? Умный правдивее, потому что он всегда умный, а второй задумался, может, только один раз в жизни, позируя для портрета.

Майселф не только египтянин, майселф и модернист тоже. Модернисты, которые писали шар вместо головы, сказали про голову майселфа  куда больше, чем, скажем, «Протрет М.Мусоргского» кисти И. Репина. П.ч. на шар голова майселфа похожа, а на Мусоргского не похожа.

Вот о чем мыслит майселф в Тюбике. Естественно, мысли майселфа колобродят подле недавно дописанного «Рэндома». Майселфу кажется, что майселфу нужно написать программный трактат об основных принципах майселфовой эстетики. Чтобы не обмануть ничьих ожиданий. Своих собственных от себя самого ожиданий, в частности

Третье из Германии

Вопреки оптимизму проф. Бахман, после дождя были снова тучи. Лизелотта сама тоже была мрачна - видимо, чувствуя передо мной ответственность за капризы мироздания. Во всяком случае, она была необщительна, тупила, жаловалась на спазм сосудов, а на мое игривое предложение выпить ответила часовым лабораторно чистым занудством «как немки спиваются вермутом, сами того не замечая». Я возблагодарил затученные небеса за то, что в образовательном пространстве ФРГ принято читать лекции длинной в час, а не час двадцать, как у нас.

Однако же, поскольку дождя не было, решили накрыть к завтраку на улице, в виноградной беседке. Я грыз эти несносные булки с мармеладом и макал пакетик в чай (не люблю европейские завтраки).

Потом Лило холодно вспомнила про малосольные огурцы. Мы обреченно пососали пару сморщенных, увялых плодов. Лило сказала, что у хрена очень низкий КПД, если ради того чтобы использовать два его листа, нужно было истребить такую пропасть продуктов. Я ей возразил, что основное использование хрена – другое, что из земли выдергивается его узловатый кривой корень. Кстати, вот, отчего пенсионеров мужского пола и называют на Руси “alter Chrien” – так, чисто по-фрейдистски. Лизелотта выразила сомнение, что хренов корень отличается от листа в лучшую сторону, я ответил, что он куда как гаже, его еще надо специально вымачивать и употреблять можно только с уксусом в виде соуса. Лизелотте стало понятнее, почему старыми хренами называют русских мужчин за шестьдесят, но для нее осталось гадательным, зачем русский народ так предан поеданию этой ядовитой травы. Я сказал, что хрен русские кушают весьма ограниченно, добавляя его как приправу к холодцу. Холодец, объяснил я, это гель из оторванных ног свиньи вот в этой части.

Я закинул ногу на ногу и показал Лило свою щиколотку. Как будет «щиколотка» по-немецки я не знал, а Лило никогда не интересовалась, но вдруг заинтересовалась глядя на мою щиколотку, и, несколько оттаяв, пояснила, что раньше, в давнопрошедшее время, ей нравились мужчины с такими «вот этими частями ноги», и вообще, хорошо, что у меня такие большие ноги. Потом она в обратку помрачнела - от мыслей, что ее внучатый племянник Оливер из Америки имеет тонкие «вот эти части ноги» и к тому же у него высокий подъем стопы, что, может быть, хорошо для балетного артиста, но для мужчины вообще не совсем хорошо, если, конечно,  считать Лило экспертом в этом вопросе.

Кстати, Оливер – не болеро.

Некоторое время Лило сидела надутая, потом ворчливо удивилась, как это русские (со всеми своими золочеными богами) жалуют гель из копыт свиньи. Да еще с соусом из корня, похожего на старого мужчину.

От собственных мыслей Лило вконец рассердилась и заставила меня немедленно принести словарь и фотоальбом. Щиколотка по-немецки оказалась der Knöchel, а Оливер, напротив,  оказался хитрожопым банковским служащим двадцати семи лет с лысиной, как у мумии В.И. Ленина. «Он каждый год приезжает посмотреть, насколько я развалилась. Когда я умру, это всё будет его, - она тыкнула пальцем в свой 3,5-этажный дом, -  ты с ним повстречаешься, если вернется солнце, и ты не сбежишь домой через неделю».

Потом Лило еще раз попробовала хрен и сказала, что ей никогда не понять русскую душу со всеми ее деревянными идолами, морской редькой и манерой вешаться на гумне без видимых причин. И, хотя ее любимый писатель Достоевский, - продолжала Лизелотта, отложив хреновый лист, - она (немка) никогда не смогла бы написать такой роман, как «Братья Карамазовы». Я, подергав плечами, сказал, что я-то, пожалуй, тоже, чем вернул Лило к жизни. Она засмеялась и сказала, что я ее подловил. Мы выпили немного розового вина, и Лило даже попыталась выговорить слово «щиколотка».

Пусть лучше выучит мою богемскую фамилию. Проф. Бахман, презентуя меня в свете, говорит «Дворак», что всех немцев, в общем-то, устраивает.

Вечером гонял на велике, закатав джинсы fußhoch (по щиколотку). Мне, кстати, тоже кажется, что ноги – это очень важно в мужчине. Не только в женщине, в мужчине тоже. Я не смог бы долго дружить с человеком, ноги которого мне не нравятся. Наверное, это – так - тоже, чисто по-фрейдистски. А может, просто мой индивидуальный заскок – вообще не в половую тему. В сущности, это совершенно все равно. Я же никого не обижаю?

Второе из Германии

Дождь продолжает хлыть. Мы с Лило от делать не фига пошли по грибы. Вернее, я один хотел пойти, но Лило не рискнула меня одного отпускать, в результате мы с ней проделали километра два по асфальтированной природе, я нашел на обочине два подберезовика, оба червивые. Потом Лило стала интересоваться, не устал ли я, нет ли у меня плоскостопия и почему я так стаптываю обувь, и не слишком ли много я курю. Короче, стало понятно, что пора возвращаться.

По пути я нашел хрен. Выяснилось, что Лизелотта за всю свою многовековую профессорскую практику никогда хрена в руках не держала. Пробовала с удивлением, даже с аппетитом, сказала, что напоминает несъедобный кресс-салат. Я сказал, что на моей родине это обиходная культура, подножный корм, еще у нас едят редьку, но если Лило пробовала хрен (der Meerrettich), то может составить представление  и о редьке (der Rettich). Выяснилось, что такой пословицы у немцев нет, мало того, соседа Лизелотты, Марка Ициковица не принято называть alter Meerrettich (против чего, кстати, Лизелотта ничего не имела), а надо называть его alter Knacker («старые щипчики для колки орехов»), что, конечно, не так выразительно.

Обернулось все тем, что я решил продемонстрировать, каков я посолец огурцов и прочих ягод и корнеплодов – вот до чего довели Лило любознательность, а меня тщеславное патриотство. Лило вытряхнула из холодильника гору какого-то увядшего ГМО (в частности огурцы, еще помидоры, цуккини и какой-то фрукт, который Лило сама не знала, как в холодильнике оказался – вообще, подозрительный. Я выцепил в инете рецепт, который жестко требовал старого укропа, дубовых листьев, веток вишни, хрен (слава богу, не позабыл), смородины и чесноку. Из всего этого у нас был в изобилии чеснок и хрен. Всё остальное заменили безымянным корешком и дубовыми листьями. Между делом, при сборе оных блядских листьев через дорогу от Лизелоттиного дома мне вылилось с четверть ведра воды, причем не за шиворот, а в оттопырившиеся джинсы – ровно в канал между полупопиями, так что пришлось переодевать весь телесный низ. Лило это ужасно рассмешило, она даже по рассеянности стала есть чеснок, к чему, опамятовавшись, склонила и меня, мотивировав, что ей будет неловко дышать в моем присутствии. Короче, пришлось дернуть кальвадоса, п.ч. все было очень похоже на закуску.

Потом я все-таки изобразил рассол, надеюсь, что мне удалось выкинуть все, что Лизелотта туда попыталась натрюхать. Ей, видимо, показалось, что если у меня на родине едят такую парашу как морская редька (т.е. хрен), то мне сам черт не брат. Она подсовывала мне и корицу, и орегано, и еще какую-то фиготу, и только потом вспомнила, что корешок – это имбирь, который она покупала к рождеству для печенья, но позабыла употребить. Теперь кастрюлька с имбирной жижей хлюпает на полу в кухне, Лизелотта ворочается, предвкушая знакомство с малосольными огурцами, а я засыпаю при свете гнилушек. Я нашел гнилушки в лесу – прямо около дома. Я раньше никогда не видел, как гнилушки светятся. Представьте ветки (фотографировать бессмысленно, особенно со вспышкой) с руку толщиной. По стволу они едва-едва мерцают, а на торце прямо изо всех сил светятся, как фосфор. Очень видно. Сначала не видно (когда глаза со света), а потом, когда привыкнут к темноте, то видно очень. Я сейчас затушу комп, буду разглядывать. У нас, почему-то, гнилушки так не светятся. Не знаю, почему.

Кста, тут нет никакого параллелизма с Лизелоттой – в значении, что наши пенсы – это старые щипчики для колки орехов, а Лизелотта светится, как загадочная немецкая гнилушка, и с ней можно трескать кальвадос. Это случайно так получилось.

Сейчас буду лежать и разглядывать…

У Гейне есть стихотворение про Mutterchen, которая mit dem Laternchen (фонариком) идет в ночи через дорогу. Она, наверное (эта старушка), хочет купить масла и муки, чтобы испечь пирожное для своей взрослой дочери. А эта дочь, наверное, жмурится, развалившись в кресле, и ее сияющие локоны рассыпались кольцами подле нежного лица

Первое из Германии

Ну вот, я так хорошо нафантазировал, как я буду проводить «лето» в Тюбике, и СПЕЦИАЛЬНО мне назло с утра зарядил дождь, как с цепи сорвался. Я еще с вечера интуитивно почувствовал (жопой), что будет все не так, как я придумал, хотя, казалось бы (во Франкфурте а.М.), всего-навсего набежали небольшие тучки (Лизелотта сказала, что впервые за неделю). Короче, будет дождичек до четверга, а я за это время покроюсь плесенью или сопьюсь или и то, и то. Вчера Лизелотта на радостях от встречи набубенилась в лоскуты, раза три уронила мой фонарь, который я ей посадил (см. ниже, в смысле, в предыдущем посте) и раза два упала сама. Один раз или дав, я не помню, может быть, три или четыре, но мне сказать трудно, п.ч. я устал с дороги и чувствовал себя несколько вяло и не в своей тарелке, помню, что я блевал во что-то, похожее на кусты гортензии, но, быть может, это мне от усталости почудилось. Во всяком случае, проснулся я в собственной постели, хотя перед тем пару раз просыпался на лестнице.

Лило определила меня жить на третий этаж, в мансарду, куда отдельная лестница. Спасибо ей за это. Кста, мотивация у нее была: «…чтобы я мог приводить кого хочу». Видимо, она имела в виду своих подруг Гунди, Карен и профессора Вернера Роде.

В общем, типа, «проснувшись поутру в собственной постели, Грэгор Замза обнаружил, что превратился в огромное насекомое». Картина мира у меня распалась на фасетки, я долго не мог поверить, что на улице такая метеорологическая жопа и дребедень, закрывал глаза, чтобы проснуться наново при хорошей погоде в хорошем настроении. Когда уже закрывать глаза стало невозможно, я сдуру решил повернуть голову и словил «вертолет». Лизелотте хоть бы хны. Не знаю, то ли у нее от невинности нет похмелья, то ли она бубенит еженощно, то ли она уже с утра накатила, то ли у нее есть какие-нибудь специальные колеса на эту тему. Во всяком случае она в меня насыпала с пригоршню каких-то мультицветовых табсов, напоила яблочным уксусом и еще какой-то херотой, так что я вернулся к обычному скверному утреннему настроению (без похмелья). Ну, вообще, похмелье к полудню и без того проходит. У меня. Говорят, что это временное, а кто-то говорит, что у него вся жизнь похмелье. У меня не так. Если бы у меня всегда было бы похмелье, я бы долго жить не стал.

И от этого у меня на крыльце за вечер выросли грибы. Вчера точно помню, что их не было. Причем не наши грибы - другие, немецкие, я таких не знаю. Лило говорит, что они ядовитые, но у нее все грибы ядовитые, кроме белых, если их привозят из Польши, и консервированных – все равно каких. Она чуть не плакала и недвусмысленно прощалась со мной в том году, когда я нашел и пожарил себе пёстрые зонтики. Она говорила, что это смертельный яд и, хотя я тогда не умер, а только был близок к тому, уверяла, что я болел из-за них, а не из-за того, что мы играли в скат с Юргеном, и что было потом, не помню.

Так что, вполне возможно, что я сопьюсь здесь, среди грибов.

Я думал, что не стану писать в ЖЖ, пока в Германии, п.ч. это так далеко от моего бедного Фатерлянда, но я взял с собой русскую «клаву» (свою, собственную, от моего компа) и теперь все дожди могу писать, что хочу или даже, что не хочу, ведь надо что-то делать, не только же следить за ростом грибов на крыльце.

Одна досада, на этом компе нет ф-шопа, так что я не могу (временно) обкартинливать вывески постов, но это вопрос – хорошо это или плохо, п.ч., возможно, я уже всех френдов этим достал.

Вот каковы, примерно, мои дела. Как видите, они, в общем-то, никаковы

Нил Дворжак