Движок слушает Пуччини. Тоска спешит к томящемуся в темнице Каварадосси. В рассветных сумерках вырисовывается площадка крепостной башни — место казни заключенных. Каварадосси остался час до расстрела. В последние минуты своей жизни он пишет прощальное письмо. Внезапно появляется Тоска. Гремит залп. Марио падает. Тоска бросается к нему, но и слишком поздно. Художник мертв. Теперь смертельная опасность угрожает ей самой.

Первый разговор с Бабушкой про Стамбул.

- Ну всё! Увожу бабушку в Стамбул! Паспорт загран. есть? … Если бабушка упрётся из-за того, что она не знает, кто мы и что мы, что Вы ей скажете?

- Насколько я ее знаю (Б-бшку), она упрется, хотя может быть, и не упрется, т.к. я ее не вполне, все-таки, знаю. /…/ Кстати, м.б., Бабушка и не упрется. Всяко бывает. Натура сложная, противоречивая. Вернее, однозначная, но мне непонятная.

Из онлайовой переписки

Холодно, блин! Если кто-то не заметил – мало ли... Ёжусь, ёжусь, разосрался в лоскуты с Бабушкой. Оказывается, она увезла «ветерок» на дачу - с мотивацией, что там холоднее, чем здесь. Но я-то здесь? Блин? Или я чего-то не догоняю в пространственно-временном континууме? От злости стал разбирать зимние фотографии – вспоминаю, какая была теплая зима, и какую шапку мне подарили Бурасы. Куда теплей было, чем сейчас. Даже «ветерок» не включали ни разу. Смотрел, смотрел, чуть не плакал от злости. А потом Бабушка подошла (я думал – извиниться) и сказала, что если я еще полтора часа буду таращиться на собственные фотографии, то превращусь в какую-нибудь легендарную флору. Как можно жить с такой Бабушкой?

Этот фельетон, запечатанный в бутылку,  был подброшен в сарагосский филиал журнала «Крокодил» что между церковью и поликлиникой неизвестным жильцом соседней гостиницы, умершим в тот же вечер. Редакция журнала не согласна ни с чем в этом фельетоне, но все равно его публикует, п.ч. остальные и того хуже.

Одна девица очень хотела познакомиться с Движком и проникнуть в его внутренний мир.

Ей говорили – он псих ненормальный. Но она считала его «не от мира сего». Ей говорили: он импотент, а может и еще похуже. Она говорила: «Ему не повстречалась нормальная баба». Ей говорили: «Он смазливая пустышка». Она говорила: «Он симпатичный, но разве это главное? Я ценю его за богатый внутренний мир».

Долговязое вместилище долговязой души пьет чай по пробуждении от ночного кошмара в предчувствии нового витка экзистенциального отчаянья